![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
zhskyПервая запись сделана в госпитале, вторая - после демобилизации. Во время описываемых событий дед был командиром отделения в 8 стрелковой дивизии - так с август 1941 называлась 8 Краснопресненская стрелковая дивизия народного ополчения. Русская Википедия про судьбу дивизии пишет скупо: "вступила в бой 4 октября 1941 года. 5 октября 1941 года потеряла более половины личного состава, а 6 октября была отрезана от основных сил. Часть оставшихся в живых бойцов пополнила партизанские отряды, часть вышла к своим. Фактически была уничтожена 6-7 октября 1941 года".
Ту часть дневника, в которой говорится об уходе в ополчение, я опубликовал два года назад в "Букнике".
2 декабря 1941 года
Не помню, когда наступил момент, но в 6 часов я очнулся от бредового сна, стал, облокотившись на край окопа. На мне было всё вооружение и имущество, вещмешок, противогаз, плащ-палатка. Я выглянул из-за бруствера – предо мной раскрылась картина деревни, кое-где дымящейся. Было тихо.
Я вышел из окопа, прижимаясь к земле – оправиться. Возвращаясь к окопу, я услышал автоматную очередь, и в тот же момент, откуда не возьмись, появился комроты. Он крикнул, чтобы я моментально зашёл в окоп, так как немцы начинают обстрел. И действительно, с этого момента немцы начали забрасывать нас минами. Так начался наш первый бой, для некоторых оказавшийся последним.
Трудно описать состояние. Многое уже было безразлично, ибо физически я был очень утомлён: 1 ½ суток в походе, работе, без горячей пищи и даже воды. Можно было ожидать, что при звуке пуль и снарядов - впервые в жизни - появится чувство страха, простая боязнь, но, как ни странно, я этого совершенно не ощущал. Может быть, потому, что я был в окопе с товарищем, и как я, так и он не мог показать признаки трусости, либо мы действительно не свыклись с мыслью о неизбежности такого положения, но мы с ним себя вели очень разумно и спокойно.
Обстрел наших позиций был очень интенсивный, пулеметный и миномётный, огонь прижал нас и мы не могли голову поднять. Мой боец был обладателем лопатки, и он прикрывался ею от осколков и земли. Лопатка пригодилась и мне. В перерывах между минами, падающими вокруг нас я успевал брать у него лопатку и в стене окопа вырыл укрытие для головы. Так мы провели около получаса. Бойцы со всех сторон кричали по поводу нашего молчаливого сидения. Когда немец открыл огонь, командование приказало ждать команды – и в связи с этим люди очень волновались, не хватало выдержки, чтобы сидеть без действия под обстрелом. По нашему окопу вели беглый огонь два миномёта, и мы даже привыкли к тому, что в окоп мина не попадает, а нас только засыпает землёй.
Наконец, последовала команда – открыть огонь!!! И так, 4 октября 1941 года, утром, в районе деревни Уварово вблизи Ельни Смоленской области я стрелял по фрицам из полуавтомата СВТ – это было первое настоящее боевое крещение. Стиснув зубы, я с радостью прильнул к своей винтовке и нажал спусковой крючок.
Я был ещё несколько наивным воином, что полагал, будто наш огонь воздаст должное врагу. Вообще, ход событий я себе совершенно не представлял, действовал подсознательно, ибо командование нас ни во что не посвящало и задач никаких не ставило. Наши окопы были далеки от совершенства, огонь противника был достаточно интенсивный, так что голову над бруствером нельзя было поднять и огонь мы вели неприцельный. Самым большим несчастьем оказалось молчание нашего пулеметчика. Он, бедный, из сил выбивался – а пулемёт не мог выпустить ни одной пули. Сказались результаты ночных окопных работ, которые засыпали диски, да и мой СВТ после нескольких выстрелов перестал подавать патроны автоматически: песок проник везде, и перестала работать пружинка, и пришлось перезаряжать пальцем.
Пулемёты у нас были «Кольт», старые, английские – эпохи 1й империалистической войны. Немцы после небольшой передышки вновь начали миномётный обстрел, и конечно, уже с более близких позиций и более интенсивный. У нас появились раненые. Первого, помню, увидел в 1 взводе – помкомвзвода Лаппо. Помню его испуганное лицо, высунувшееся из окопа и отчаянный крик о помощи, но наших санитаров и след простыл.
Чувствовалось приближение противника – был плотный автоматный огонь. Мне удалось выглянуть из-за бруствера, я увидел по ту сторону деревни ползущие танки и во весь рост идущую немецкую пехоту. В этот момент над моей головой просвистели пули из автоматной очереди приближающегося фрица.
Напряжение в окопах нарастало – бойцы требовали какой-нибудь команды. Прошло несколько минут, и последовала команда политрука Абрамовича об отходе с этих позиций. Мы находились под огромным огнём, к нам всё больше приближалась автоматная стрельба. Правое ухо у меня было совершенно оглушено. Надо было вылезать из окопа.
Я отдал приказание по отделению, и вместе с бойцом, кажется, по фамилии Незнамов, мы вылезли из окопа и рванулись по направлению к лесу. Здесь я почувствовал, как обессилел и как моё тело со всей ношей отяжелело. Я был в полном боевом, да и прошедшие 1 ½ суток сказались – я сделал перебежку в несколько шагов и шлёпнулся на землю. Земля была вспахана, и по ней бежать было очень трудно, ноги выворачивались. Вокруг меня было море взрывов и свистящих пуль.
Может быть, потому что я был совершенно без сил, а может быть, действительно усвоил учение о перебежках, и перебегал очень часто, на маленькие расстояния и зигзагообразно. Я едва переводил дыхание, бросал своё тело всей его тяжестью, разбивал колени, вещмещок и противогаз. Всё снаряжение било мне голову, бока. Меня засыпала земля от снарядов. В воздухе был сплошной гул.
Когда я добежал до середины участка – мне нужно было добраться до опушки леса – я услышал автоматную очередь справа от меня и немного впереди. Я понял, что попадаю в окружение. Как я ни был обессилен, я схватил свою СВТ и начал отстреливаться. Выпустив несколько патронов – у меня магазин плохо работал – я вновь поднялся. Иногда приходилось двигаться по-пластунски.
19 декабря 1943 г.
Три месяца тому назад, после 5-ти месяцев пребывания в госпиталях, меня выписали с “наградой” за 26-месячное служение в Армии - инвалидом отечественной войны 2-ой группы + ТBC лёгких, да ещё бацилярная картина живописная. Но я благодарен, ибо товарищей, которых я потерял в 1941 г. под Ельней устроила бы эта картина взамен той, которую они получили - и я мог получить, если бы застрял в окружении.
Ту часть дневника, в которой говорится об уходе в ополчение, я опубликовал два года назад в "Букнике".
2 декабря 1941 года
Не помню, когда наступил момент, но в 6 часов я очнулся от бредового сна, стал, облокотившись на край окопа. На мне было всё вооружение и имущество, вещмешок, противогаз, плащ-палатка. Я выглянул из-за бруствера – предо мной раскрылась картина деревни, кое-где дымящейся. Было тихо.
Я вышел из окопа, прижимаясь к земле – оправиться. Возвращаясь к окопу, я услышал автоматную очередь, и в тот же момент, откуда не возьмись, появился комроты. Он крикнул, чтобы я моментально зашёл в окоп, так как немцы начинают обстрел. И действительно, с этого момента немцы начали забрасывать нас минами. Так начался наш первый бой, для некоторых оказавшийся последним.
Трудно описать состояние. Многое уже было безразлично, ибо физически я был очень утомлён: 1 ½ суток в походе, работе, без горячей пищи и даже воды. Можно было ожидать, что при звуке пуль и снарядов - впервые в жизни - появится чувство страха, простая боязнь, но, как ни странно, я этого совершенно не ощущал. Может быть, потому, что я был в окопе с товарищем, и как я, так и он не мог показать признаки трусости, либо мы действительно не свыклись с мыслью о неизбежности такого положения, но мы с ним себя вели очень разумно и спокойно.
Обстрел наших позиций был очень интенсивный, пулеметный и миномётный, огонь прижал нас и мы не могли голову поднять. Мой боец был обладателем лопатки, и он прикрывался ею от осколков и земли. Лопатка пригодилась и мне. В перерывах между минами, падающими вокруг нас я успевал брать у него лопатку и в стене окопа вырыл укрытие для головы. Так мы провели около получаса. Бойцы со всех сторон кричали по поводу нашего молчаливого сидения. Когда немец открыл огонь, командование приказало ждать команды – и в связи с этим люди очень волновались, не хватало выдержки, чтобы сидеть без действия под обстрелом. По нашему окопу вели беглый огонь два миномёта, и мы даже привыкли к тому, что в окоп мина не попадает, а нас только засыпает землёй.
Наконец, последовала команда – открыть огонь!!! И так, 4 октября 1941 года, утром, в районе деревни Уварово вблизи Ельни Смоленской области я стрелял по фрицам из полуавтомата СВТ – это было первое настоящее боевое крещение. Стиснув зубы, я с радостью прильнул к своей винтовке и нажал спусковой крючок.
Я был ещё несколько наивным воином, что полагал, будто наш огонь воздаст должное врагу. Вообще, ход событий я себе совершенно не представлял, действовал подсознательно, ибо командование нас ни во что не посвящало и задач никаких не ставило. Наши окопы были далеки от совершенства, огонь противника был достаточно интенсивный, так что голову над бруствером нельзя было поднять и огонь мы вели неприцельный. Самым большим несчастьем оказалось молчание нашего пулеметчика. Он, бедный, из сил выбивался – а пулемёт не мог выпустить ни одной пули. Сказались результаты ночных окопных работ, которые засыпали диски, да и мой СВТ после нескольких выстрелов перестал подавать патроны автоматически: песок проник везде, и перестала работать пружинка, и пришлось перезаряжать пальцем.
Пулемёты у нас были «Кольт», старые, английские – эпохи 1й империалистической войны. Немцы после небольшой передышки вновь начали миномётный обстрел, и конечно, уже с более близких позиций и более интенсивный. У нас появились раненые. Первого, помню, увидел в 1 взводе – помкомвзвода Лаппо. Помню его испуганное лицо, высунувшееся из окопа и отчаянный крик о помощи, но наших санитаров и след простыл.
Чувствовалось приближение противника – был плотный автоматный огонь. Мне удалось выглянуть из-за бруствера, я увидел по ту сторону деревни ползущие танки и во весь рост идущую немецкую пехоту. В этот момент над моей головой просвистели пули из автоматной очереди приближающегося фрица.
Напряжение в окопах нарастало – бойцы требовали какой-нибудь команды. Прошло несколько минут, и последовала команда политрука Абрамовича об отходе с этих позиций. Мы находились под огромным огнём, к нам всё больше приближалась автоматная стрельба. Правое ухо у меня было совершенно оглушено. Надо было вылезать из окопа.
Я отдал приказание по отделению, и вместе с бойцом, кажется, по фамилии Незнамов, мы вылезли из окопа и рванулись по направлению к лесу. Здесь я почувствовал, как обессилел и как моё тело со всей ношей отяжелело. Я был в полном боевом, да и прошедшие 1 ½ суток сказались – я сделал перебежку в несколько шагов и шлёпнулся на землю. Земля была вспахана, и по ней бежать было очень трудно, ноги выворачивались. Вокруг меня было море взрывов и свистящих пуль.
Может быть, потому что я был совершенно без сил, а может быть, действительно усвоил учение о перебежках, и перебегал очень часто, на маленькие расстояния и зигзагообразно. Я едва переводил дыхание, бросал своё тело всей его тяжестью, разбивал колени, вещмещок и противогаз. Всё снаряжение било мне голову, бока. Меня засыпала земля от снарядов. В воздухе был сплошной гул.
Когда я добежал до середины участка – мне нужно было добраться до опушки леса – я услышал автоматную очередь справа от меня и немного впереди. Я понял, что попадаю в окружение. Как я ни был обессилен, я схватил свою СВТ и начал отстреливаться. Выпустив несколько патронов – у меня магазин плохо работал – я вновь поднялся. Иногда приходилось двигаться по-пластунски.
19 декабря 1943 г.
Три месяца тому назад, после 5-ти месяцев пребывания в госпиталях, меня выписали с “наградой” за 26-месячное служение в Армии - инвалидом отечественной войны 2-ой группы + ТBC лёгких, да ещё бацилярная картина живописная. Но я благодарен, ибо товарищей, которых я потерял в 1941 г. под Ельней устроила бы эта картина взамен той, которую они получили - и я мог получить, если бы застрял в окружении.
