Письмо к римскому френду. Про "Маяк"
Apr. 28th, 2006 12:03 pmДорогая
grinka,
не хочется нагнетать Ваше "чувство вопиющей несправедливости" , но танцы были. Однако по порядку.
В районе одиннадцати вечера в "Маяке" было людно за счёт околотеатральной публики и лично Михаила Ефремова, пьяного давно и крепко. Он призывал слушать струнный квартет, "Eine Kleine Nachtmusik" которого из-за Ефремова же и не было слышно. Но ефремовский конферанс был искуплен его знанием литературы - проходя мимо Л.С. Рубинштейна, он сказал:
- О, поэт!
- Классик, - строго заметили собутыльники поэта, и Ефремов полез к Льву Семёновичу обниматься и фотографироваться. Когда конферансье наконец ушёл, классик тихо спросил:
- Кто это?
Чем кормили, не скажу, потому как пробираться к столу с едой совершенно не хотелось, а поили много и разным. Примерно к полуночи публика из телевизора постепенно сменилась публикой из "Апшу" и "Жан-Жака", музыканты ушли со сцены, стало ещё теснее, а потом заиграла какая-то совершенно незнакомая мне чудесная франкоязычная музыка, и весь миллион народа в одно мгновение стал танцевать. Некоторые девушки танцевали на столах, а некоторые девушки пили шампанское из бутылок и закусывали гигантскими морковками. Вино стали раздавать уже не бокалами, а бутылками и графинами. Было дымно и чувственно.
В "Маяке" прекрасен туалет. Чтобы попасть в него, нужно войти в дверцу шкафа - но за этой дверью не чудеса "Нарнии", а просторный холл со множеством стульев и большим комодом, и лишь потом сами туалеты. В холле было людно, и я ввязался в шедший на английском разговор о голландском футболе, и даже убедил собеседников, что Марио ван Бастен и Эдвин ван дер Сар играли в одном составе сборной, и за это мне предложили водки "Маруся".
А ещё в "Маяке" я встретил человека, который в 1984 году в Новосибирске выгонял меня из комсомола и услышал обрывок фразы: "... но его я отфрендила за вычурность".
Но не переживайте по поводу несправедливости. У Вас в Риме тепло, и, как мне кажется, это не последний из возможных "Маяков".
Ваш
zhsky
P.S. Есть и другие репортажи - вот, к примеру, у Сарочки.
не хочется нагнетать Ваше "чувство вопиющей несправедливости" , но танцы были. Однако по порядку.
В районе одиннадцати вечера в "Маяке" было людно за счёт околотеатральной публики и лично Михаила Ефремова, пьяного давно и крепко. Он призывал слушать струнный квартет, "Eine Kleine Nachtmusik" которого из-за Ефремова же и не было слышно. Но ефремовский конферанс был искуплен его знанием литературы - проходя мимо Л.С. Рубинштейна, он сказал:
- О, поэт!
- Классик, - строго заметили собутыльники поэта, и Ефремов полез к Льву Семёновичу обниматься и фотографироваться. Когда конферансье наконец ушёл, классик тихо спросил:
- Кто это?
Чем кормили, не скажу, потому как пробираться к столу с едой совершенно не хотелось, а поили много и разным. Примерно к полуночи публика из телевизора постепенно сменилась публикой из "Апшу" и "Жан-Жака", музыканты ушли со сцены, стало ещё теснее, а потом заиграла какая-то совершенно незнакомая мне чудесная франкоязычная музыка, и весь миллион народа в одно мгновение стал танцевать. Некоторые девушки танцевали на столах, а некоторые девушки пили шампанское из бутылок и закусывали гигантскими морковками. Вино стали раздавать уже не бокалами, а бутылками и графинами. Было дымно и чувственно.
В "Маяке" прекрасен туалет. Чтобы попасть в него, нужно войти в дверцу шкафа - но за этой дверью не чудеса "Нарнии", а просторный холл со множеством стульев и большим комодом, и лишь потом сами туалеты. В холле было людно, и я ввязался в шедший на английском разговор о голландском футболе, и даже убедил собеседников, что Марио ван Бастен и Эдвин ван дер Сар играли в одном составе сборной, и за это мне предложили водки "Маруся".
А ещё в "Маяке" я встретил человека, который в 1984 году в Новосибирске выгонял меня из комсомола и услышал обрывок фразы: "... но его я отфрендила за вычурность".
Но не переживайте по поводу несправедливости. У Вас в Риме тепло, и, как мне кажется, это не последний из возможных "Маяков".
Ваш
P.S. Есть и другие репортажи - вот, к примеру, у Сарочки.